читать дальшео ск нам откр чудн - а я -то думала после наб разбора Ревизора ничему не удивлюсь
Благоденствие человека? Никто злее его не осмеял в русской литературе этого благоденствия. Современная культура, стремящаяся к сытости, спокойствию и благополучию, .........единственным .... стремлением к «хорошему сну»…
«Живи в мире с божеством и соседом: этого требует хороший сон. ».
Словом, вся цивилизация, с ее альтруизмом, с ее верою и эвдемоническими стремлениями, отвергнута им. Его идеальные требования не удовлетворяются «хорошим сном».
Если ты положил много души на какое угодно дело – хотя бы это было преступление – ты гораздо выше того, кто потратил мало души, хотя бы на благодеяние.
Заратустра сказал:
- Я люблю того, кто может погибнуть от самого ничтожного события в жизни: тогда он охотно переходит мост.
фу ты черт - тож мои любим город Б да и прч не менее люб азиатч
А Горький повторил это:
- Челкаш выше Гаврилы. Правда, он вор, - правда, воровство – это «ничтожное событие». Но он готов погибнуть, и потому я люблю его.
- Сокол выше ужа. Правда, он звал к безумию (бесцельности). Правда, безумие – ненужная вещь. Но он готов погибнуть, и я люблю его.
И так без конца строил Горький эту грандиозную схему. И не только он сам любил своих героев, готовых погибнуть из-за «ничтожного события», - но и нас заставлял любить.
Мы полюбили, ибо поняли, что если «ничтожное событие» заслуживает (как цель) гибели, то оно вовсе не ничтожное. Поняли, что нет в мире ничтожных событий – и что вся жизнь наша свята, торжественна, самоценна и самоцельна.
Это была восторженная песня идеализма
Она проклинала всех, кто идет к выгоде, кто соразмеряет свои поступки с результатами, кто сделал гедонистический утилитаризм – своей классовой целью.................
Убийственный цинизм навязала ему жизнь; она сказала ему: нет абсолютной, идеальной, самоценной истины, - истина ценна постольку, поскольку она нужна человеку для жизни, для благосостояния, для удовольствия человеческого.
Распоряжайся истиной, как тебе вздумается, как тебе будет удобнее; не ты должен служить ей, а она пусть послужит тебе.
Главное в мире не она, не истина, а счастье, благополучие.
Над этими словами мне почуялось веяние требовательных слов гениального мыслителя:
- Если завтра будет конец мира (и все наши цели окажутся бесцельными) – последний преступник должен быть казнен во имя справедливости
............................................................
Если понятие греха окончательно ограничится определением уголовного или административного преступления, то наступит конец той культуре и цивилизации, к которой мы принадлежим///ск прошло год два - тогда казал абс непрелож s tochn naoborot , prich moe samoesamoe u Kor - V durn obw., slep muzyk., isp m sovrem (ljubim- do konca gimnaz).........
И страшно Короленке без страшного. Мир без ужаса мертвый мир, и человек без трагедии покойник. Если черт не страшен, если ад не страшен, если не страшна ни жизнь, ни смерть, то нужно насильно создать себе что-нибудь страшное, выдумать, изобрести его. И Короленко пытается испугать себя хоть «не страшным». Но поздно: слишком уж прилежно работал он всю жизнь над искоренением страшного и слишком он усердствовал в этом деле. Ему ли ворочаться назад? Он так далеко зашел: когда он увидел, что слепому музыканту страшно, так сейчас же повел его под венец, и великую муку слепоты захотел рассеять веселой свадьбой! Это ли не кощунство над ужасом! И простит ли слепой музыкант Короленке, что этот ужас вечно нависшей над ним темноты он так просто и легко преодолел семейной идиллией
читать дальше
весь этот необъятный человеческий материал, как будто целиком сотканный из страдания, - и сибирский поп, и песочинцы, и слепой музыкант, и Глеб Успенский, и соколинец, и тысячи других, - простят ли все они Короленке, что он строит себе «божью хатку» на их человеческих костях, не возмутятся ли, не отмстят ли? Не отмстили ли уже?
Смотрите: Короленко с его огромным поэтическим даром мог бы быть великий писатель, но он только талантливейший и любимейший из современных беллетристов, - и это отмстили они, те страдальцы, у которых он так легко и поспешно отнял их страдания, и которых он, желая осчастливить, унизил и оскорбил. Множество человеческих чувств и страданий исключил Короленко из своего кругозора, и все только потому, что они не умещались в его «божьей хатке»; этим он обкарнал, сузил и даже кастрировал человеческую личность. Где у него изображена страсть, ревность, где изображены муки творчества, где трагедия бытия, трагедия власти, познания, любви? О, я нимало не заражен тем фетишизмом трагедии, который имел свой raison d’etre в дореволюционную эпоху, а теперь есть не что иное, как исторический пережиток, уже потерявший смысл.
Нет. Но, при всем том, не во имя какого-нибудь фетиша, а во имя полности человеческой личности, я не могу не жалеть, что прекрасный талант художника обращается только на некоторые стороны души человеческой, а о многих, самых заветных, умалчивает. Неужели несчастны только безрукие, слепые, посаженные на цель? Неужели все зрячие и не сидящие на цепи счастливы и не заслуживают его сострадания? Не оскорбительно ли это для нас, которые не слепы и не посажены на цепь, а все же бываем достойны участия? И Короленко - не потому ли? - хоть и будет всегда нашим любимым писателем, но нашим заветным - никогда.
Разве тот, кто на самом деле спокоен, стал бы так заботиться о своем спокойствии? Зачем бы ему было громоздить ужас на ужас, труп на труп, отчаяние на отчаяние и, нагромоздив, разворушивать эту груду, если бы он и в самом деле был уверен, что «лес шумит» и «река играет», что всякая трагедия разрешается свадьбой и над каждой могилой воздвигнется белый крест? И зачем бы ему было создавать идиллию, если бы и без его усилий и прежде его усилий мир был для него идиллия. Нет, не живет он сам в этой «божьей хатке», куда так ласково зазывает других, и, чем ласковее он зазывает, тем яснее нам слышится из его синеньких книжек странный крик:
- У! уу! у!
Этот крик мы уже слышали от толстовского Ивана Ильича, когда тот метался в предсмертном ужасе - и смысл этого крика: «не хочу-у!» Такое отталкивание, отпрядывание от ужаса не есть ли оно величайший ужас, какой только выпадает на долю душе человеческой